 |
 |
 |
|
|
|
|||||||||||||||||||||||||||
Критика
|
|
Что можно сделать простым карандашом?Художник зимы – Гурам Доленджашвили
Статья будет опубликована 07.06.2008| Культура, искусство, история
|
|
К юбилею 9 марта исполняется 65 лет почетному академику Российской академии художеств, заслуженному художнику республики Грузия, лауреату международных выставок - Гураму Доленджашвили. Имеретинское царство Гурам Доленджашвили - выдающийся мастер карандашного рисунка, выполненного в самой изысканной и трудоемкой технике - тонально-живописной, при которой объем и пространство моделируется средствами светотени. Чаще художники пользуются линейной и линейно-штриховой техникой, в которой выполнена большинство рисунков великих живописцев: Брюллова, Серова, Врубеля, Репина, Шишкина и многих других. И в отличие от подготовительных рисунков живописцев, работы Гурама воспринимаются как картины, завораживающие объемными изображениями и глубиной перспективы.
Его работы поражают. В них ожило средневековое Имеретинское царство. Пейзажи «Имеретинская зима», в которых снег пушистый и легкий, делается тяжелым для женщины, которая расчищает его лопатой на дорожке. В «Имеретинском натюрморте (лето)» ромашковая поляна примята хозяйственным инвентарем. В рисунке «Сарай», где, так и хочется сказать, выписана (не нарисована) нехитрая утварь. Можно представить, что таким инвентарем и утварью могли пользоваться в средние века, когда существовало феодальное Имеретинское государство со столицей в Кутаиси. Здесь в Кутаиси в 1943 году и родился художник Гурам Доленджашвили. Серия рисунков «Лунные ночи Имеретии», «Лунные сонаты» пронизаны сиянием, отраженным в облаках и на снегу. Светотени оживляют рисунок, и он звучит как музыка, и хочется прислушаться к пиано и пианиссимо этой божественной мелодии. Почему-то вспомнились символические работы литовского живописца и композитора Чюрлениса «Соната Весны», «Соната Солнца».
Когда смотришь на черно-белые рисунки Гурама, то забываешь, что солнечные блики в «Имеретинских эскизах» и солнечный луч, падающий через приоткрытую дверь сарая, не имеют цвета. Серия «Женщина в пространстве» поэтична, со сказочной передачей света - от ослепительного до мрачно грозового. Непостижимая романтика почти во всех работах художника. Применение художником растушки придает прозрачность и нежность рисунку. Волшебство светотеней доведено до фантастики.
Кажется трогательным посвящение Гурамом рисунка «На севере диком» из серии «Лунная соната» художнику И. Шишкину. Такую иллюстрацию к стихотворению М. Ю. Лермонтова художнику И. Шишкину заказал книгоиздатель И.Н. Кушнерев к двухтомному юбилейному изданию поэта. И. Шишкин выполнил рисунок на коричневой бумаге соусом, углем и кистью, а затем через год в 1891 году живописное полотно. Известно, что в стихотворении «На севере диком», сделав вольный перевод из Генриха Гейне, Лермонтов заменил любовную тему темой одиночества. Можно предположить, выбор художником работы для посвящения не случаен. Не отражение ли это тоски художника по родной Имеретии – южной пальме?
Все творчество этого художника - торжественная песня, посвященная Родине. Его работы находятся в Третьяковской галерее, в Государственном музее им. А.С. Пушкина, в других музеях России и многих музеях мира. К сожалению, невозможно перечислить в одной статье десятки музеев мира, в которых находятся картины этого талантливого художника. И, конечно, картины Гурама, выпускника Тбилисской государственной академии художеств, есть на родине: в Тбилисском государственном музее искусств и Тбилисской национальной картинной галерее, в Государственном историческом музее (г. Кутаиси), в Кутаисской картинной галерее и т.д. Начиная с 1977 года, Гурам провел громадное количество выставок: персональные, Международные выставки, Зарубежные выставки по линии Союза художников и Министерства культуры СССР и т.д.
Хочется от всего сердца пожелать художнику здоровья, дальнейших творческих успехов на радость поклонников его выдающегося таланта!
Ирина Самсонова Москва. Март.
Карандашная графика Гурама Доленджашвили, в 2004 году удостоенного звания Почетного Академика Российской Академии художеств, обращена к любителям искусства ХIХ в, ценящим в произведении «сделанность», ждущим от искусства положительных эмоций, понимающих картину, как окно в мир, в котором - только отрадное. Наш современник, грузинский художник, продолжает традицию романтических пейзажей, выходивших из-под кисти И. Шишкина, Ю. Клевера и многих других популярных живописцев прошлого. Сегодня его искусство воспринимается обособленно, если не сказать уникально. Он создает на бумаге большого формата почти неразличимыми для глаза штрихами серебрящегося графитного карандаша пейзажи своей родины - Имеретии и натюрморты из предметов крестьянского быта. «Портреты» незатейливых предметов, изучены и прорисованы им до мельчайших подробностей, до мельчайших изъянов поверхности, оставленных временем или руками человека. До иллюзорности достоверны и вместе с тем фантастичны его пейзажи - горные селения, лесные поляны или опушки, наполненные ярким солнечным или волшебным лунным светом.
Его можно назвать «художником зимы», с таким восхищением и мастерством он передает эффекты рыхлого снега, пронизанного светом или плотного промерзшего, отражающего лучи. Зимними пейзажами он вновь и вновь заставляет зрителя испытать с детства знакомое удивление от волшебного преображения природы после снегопада, делающего вдруг уютными привычные дома, укрывающего деревья пушистой снежной шубой, погружающего мир в особую, ничем не нарушаемую тишину. А безмолвная жизнь облаков в лунном сиянии, завораживает его как смысловая и пластическая задача.
Воздействие графических листов Гурама Доленджашвили сродни воздействию реальной природы. В них, как кажется, нет претворяющей воли художника, которую демонстрирует искусство ХХ в. Вслед за своими кумирами, он стремится точнее и объективнее изображать природу, полагая, что такие произведения сильнее действуют на зрителя, ибо природа прекрасна и выразительна сама по себе. Светлана Хромченко Искусствовед
Государственный музей Востока.
Москва. 02. 2007 г.
Снежная рапсодия Гурама
В Москве с успехом прошли две выставки известного грузинского художника гурама Доленджашвили. Его картины были представлены на большом Осеннем салоне в Манеже (декабрь 2000 г.), а затем персональная экспозиция развернулась в здании Московского представительства Всемирного банка (январь-февраль 2000 г.) Так случилось, что об искусстве Гурама Доленджашвили я услышала раньше, чем увидела его работы. Интерес возник из отзывов: художники профессионалы в своем кругу с уважением и восхищением говорили об уникальном мастерстве грузинского художника; галеристы обсуждали высокий уровень цен на его картины, а молодые художники величали его классиком карандашного рисунка. Картины Гурама Доленджашвили висели в глубине секции, под стеклом, дальше на 4 метра от прохода, так что посетитель Манежа мог принять их за офортную графику или фотографию со спецэффектами. Они терялись своей скромностью на фоне ярких красок и крупных форматов живописи, представленной в соседних секциях. Только приблизившись к картине, незаметно для себя зритель мог пройти какую-то невидимую точку и вдруг оказаться в интимном художественном пространстве картины. Строго говоря, Мастер работает в жанре карандашной монохромной графики. Однако графическая оппозиция черного и белого в его произведениях снята и преобразована в тонко разработанное по светлоте текстуре и цветовым нюансам живописное пространство серого. По сути, картины Г. Доленджашвили – живопись, но живопись особого рода, которую можно отнести к так называемой «культуре серых (тонов)». Эстетический смысл «культуры серых» выражается принципами: богатство в скромности, промежуточность и мягкое бездоминантное взаимодействие. Обычно серое мыслится как результат смешения черного и белого; в этическом плане «серым» называют кого-то, кто лишен таланта и индивидуальности. Но в реальности (и это зафиксировано в теоретической концепции «культуры серых») серый цвет, будучи самым нюансоемким, создает художественное пространство самого тонкого, изысканного эмоционального и цветового чувствования, где цвета не доминируют, а мягко перетекают один в другой. Художнику не надо жестко привязывать пигмент к серому нужно просто позволить серому «играть» цветовыми потоками из окружающей среды. Размещенная на двух этажах здания филиала Всемирного банка, выставка Г. Доленджашвили проходила со сменной экспозиции. В результате можно было познакомиться с 60 картинами Мастера и множеством его офортов разных лет. Тематически это в основном – серии пейзажей родины Г. Доленджашвили – «Кутаиси», «Имеретинские эскизы», «Лунные ночи Имеретии», «Моя родина» и т. д. В созданных им образах природы, деталях быта внутренне звучит народная национальная песня. Но чем же для нас, жителей России, а также зарубежных поклонников так привлекательно творчество грузинского художника? Снег… Именно близкий и любимый нами мотив мягкого пушистого чистого снега теплой зимы вызывает глубокий сердечный отклик. В картинах Г. Доленджашвили снег приобретает особую значимость, эпическое звучание. Он сродни чуду, и дело не только в том, что, как говорят, в Имерети снег – редкость. В этом снеге – благотворность. Земля дождалась снега как любви, и они в равновесии. Снег, окутав землю очищающим и успокоительным покровом, не сломал ни одной веточки на кустарнике, не нарушил привычного, размеренного течения земной жизни. Человек, наблюдающий снег, находит душевное равновесие, столь необходимое ему в повседневности. Медитация на снег сродни молитве. Снег – небесный дар, глубоко духовная субстанция. Он показывает, как оставаться чистым, даже коснувшись грязи, свободным вне границ, способным к духовной сублимации. Не удивительно, что в картинах Гурама снегу сопутствует высокое небо с облаками – ведь там истинная родина снега. Отдельные снежные пейзажи, будучи объединенным в экспозиции выставки, величественно звучат как «Снежная рапсодия». Прикосновение художника к священному требует особого душевного настроя, особой дисциплины жизни, чувствования, творчества, не допускающего выплескивания собственных эмоции. Одна картина создается месяцы каждодневным многочасовым аскетическим трудом; карандаш выполняет десятки тысяч коротких параллельных штрихов, свободно петляющих беспрерывных линии, всё это время Мастер не позволяет руке «упасть», грубо прикоснуться к бумаге, особенно это касается заключительного процесса лессировки, выполняемого нежнейшим прикосновением карандаша. Сейчас молодёжь не желает так работать. Все хотят всё и сразу. Работают мастихином, крупной кистью. Броска как реклама. С коммерческим интересом. Я говорю об этом без оценки, как факт. Но тем больше уважения вызывают такие одиночки, как Гурам Доленджашвили, превратившие своё творчество в духовную дисциплину. Я наблюдала, как работает Мастер Гурам, мы много говорили о вещах, как мне казалось, касающихся его творчества. Когда статья была написана, показала её ему. Он подумал и сказал: «Знаете, на самом деле я ничего этого не знаю – ни про астрологию водного знака, ни о вытеснении снегов потеплением планеты, ни о «культуре серых». Я не думаю об этом, когда работаю. Я просто люблю. Люблю рисовать, люблю то, что рисую, и люблю тех, кому посвящаю, - матери, жене, Грузии». Как совместить тепло любви (разве бывает холодная любовь?) и холод снегов? Невольно вспомнился стих японского поэта: Как в груду мягкую Скопившегося снега Пылающие щеки погрузить – Вот так бы полюбить. А, может быть, любовь – это творческий метод?...
Раиса Нестеренко
Искусствовед – эксперт
Февраль. 2001 год. Москва.
Газета «Свободная Грузия» 8 марта 2001 г.
|
|
Снег, согревающий душу
«Удивительно! Вы даже, наверное, и не догадываетесь, но… ведь они лечат многие болезни», — мой спутник, профессор-психоневролог, говорил тихо, с трудом сдерживая восторженное волнение. А стоял он перед рисунками Гурама Николаевича Доленджашвили на его выставке. Я поймал себя на мысли, что и сам не раз ощущал волшебное воздействие картин Гурама. Да и, наблюдая за зрителями, заворожённо стоявшими перед ними, видел, как оживали их глаза, будто увидели они что-то давно и хорошо знакомое, но с новой, неожиданной стороны. Не случайно назвал работы Доленджашвили «праздником для глаз, души и сердца» другой удивительный мастер, действительный член Российской академии художеств Станислав Никиреев. Узнав в начале 2005 года об открытии в Москве, в Центральном доме художника, выставки «Мэтры графики», я совсем не удивился тому, что в экспозиции соседствуют работы Станислава Михайловича Никиреева и моего давнего коллеги и друга Гурама Доленджашвили. Удивляться мне пришлось тогда, когда я переступил порог этой выставки. Я хорошо знал офорты Гурама, а вот его рисунки мне были почти не знакомы. Впрочем, их и рисунками-то назвать язык не поворачивается. Скорее это, как говорили древние китайцы, монохромная живопись, хотя и выполненная обычными простыми карандашами на обычной же простой, добротной бумаге. В такое «перевоплощение» графики верилось с трудом. Её невиданно-ошеломляющий «имидж» обманывал не только обычных зрителей, но и художников…. «Невероятно!!! Неужели это просто карандаш и бумага!» Это было как чудо — чудо, которое я видел лишь в далёком, счастливом и безмятежном детстве. Куда-то ушла суетливая, неприлично сверкающая и гремящая Москва, и исстрадавшаяся в городском плену душа блаженно растворилась в лунно-снежном мерцании и таинственной тишине. Снег разве что не благоухал, а от луны, парящей на небосводе в сиянии причудливых облаков, невозможно было оторвать взгляд… Снег, заметим, явление необычное, даже мистическое. Вдумайтесь: мириады снежинок падают каждый год на землю, и среди них нет ни одной одинаковой! Недаром в Библии снег — символ девственной чистоты и безгрешности. «…Паче снега убелюся…» — это строчка из бессмертных Псалмов царя Давида. И как тонко чувствует непривычную для южанина холодную «манну небесную» уроженец солнечной Грузии! У Гурама Николаевича снег то мерцает, то светится, то искрится… А какое невероятное переплетение заснеженных ветвей и… теней от них на чистом снегу! Право же, оценить в полной мере всю эту снежную симфонию может лишь северный человек, живущий в тайге или тундре. Да и чарующее лунное сияние бездонных небес способен перенести на бумагу только тот, кто сердцем ощутил скрытую от посторонних глаз красоту бесконечной полярной ночи. Душа каждого художника полна неизречённых тайн. Одна из тайн Доленджашвили — его страсть к путешествиям… С мольбертом он побывал на Камчатке и Чукотке, на Сахалине и Курилах, на Беломорье, в Якутии и Дагестане. «За сравнительно короткий срок мне довелось немало испытать, — говорит Гурам, — много раз я промокал до нитки от пота, дождя и ледяных морских волн, однажды даже тонул, другой раз, казалось, безнадёжно заблудился, но зато судьба подарила мне такие экзотические зрелища и захватывающие впечатления, какие выпадают на долю лишь счастливых людей. Я ходил на моржей с эскимосами, взбирался на тушу кашалота, побывал в самой гуще птичьего базара, бродил по китовому кладбищу, слышал лай тысяч песцов… И всегда поражался теми картинами природы, которые открывались передо мной. Как могла быть создана такая красота?!» Да, так может сказать только счастливый человек. А была ещё и учёба в Академии художеств. И учёба складывалась по-разному. Не всегда легко, хотя с Учителем (именно с большой буквы) Гураму повезло. Он до сих пор вспоминает с благодарностью Ладо Григолия, лауреата премии имени Шота Руставели, замечательного педагога и человека. Чуткого и требовательного. Гурам однажды то ли оплошал в рисунке, то ли недотянул в колорите, а может, просто отвлёкся на занятиях. И вот мягкий и добрый учитель так накричал на своего ученика, что Гурам не на шутку разволновался, не привыкнув к такому обращению со стороны своего обожаемого учителя. Но, видя потерянный вид ученика, учитель быстро взял себя в руки: «Пойми, Гурам, я ведь кричу не просто. Я кричу ради Грузии!» «Как же стыдно стало мне, — говорит Гурам, — выходит, что учитель заметил мои способности и заботился о том, чтобы я сохранил их для родины. Сохранил и развил…» Гурам любит повторять строчки древнего поэта: О как мало того, что я имею И сколь многого мне нужно достигнуть… Ещё в далёкие семидесятые годы прошлого столетия Гурам получил свою первую награду за серию рисунков «Арктика». Видно, Север открыл художнику извечные тайны, что помогло ему в будущем создать «снежно-лунную» Имеретинскую сюиту… И не только её. Потрясение, испытанное Гурамом на китовом кладбище, обретя художественную форму, воплотилось в серию офортов. Это грозные предупреждения, протест мастера против бездумной технократической деятельности человека. Настоящий художник — всегда провидец. Кто в беззаботные семидесятые годы мог представить себе, что будет со всеми нами через полтора десятка лет? Как сложится судьба нашей большой родины — СССР? А Гурам уже тогда создал графическую серию под названием «Если завтра война. Колокол тревоги…» «У меня есть работы, предупреждающие землян о грядущих катаклизмах, войнах и разрушениях. Они производят впечатление на зрителей, но, по моим наблюдениям, людям больше нравятся душевная чистота, красота природы, доброта сердца. Цель искусства проста — нести в мир радость. Особенно сейчас…» Судьбе показалось мало того, что отец Гурама Николаевича погиб в Отечественную войну. В 1992 году мастерская художника в Кутаиси была разграблена. Вынесли буквально всё, даже краски и кисти, каталоги иностранных выставок, а главное, рисунки. «Не бывает пророка в своём отечестве» — это о Доленджашвили. Поразительно, но сейчас в Грузии его практически не знают, хотя когда-то в Тбилиси состоялась единственная персональная выставка художника. Но это было в другой стране… А ведь Гурам Доленджашвили — заслуженный художник республики, почётный академик Российской академии художеств, лауреат многих международных конкурсов. Его работы есть в коллекциях ведущих музеев мира, как в России, так и за рубежом… Гураму пришлось покинуть родной Кутаиси и переехать в Москву. В Грузии начала 90-х годов работать стало невозможно — ни электричества, ни воды… Это было трудное решение, но сейчас он считает, что поступил правильно, хотя и вынужденно. Оказавшись вдали от родины, Гурам приступил к созданию, быть может, лучшей своей серии — «Имеретия», которая стала настоящим гимном земле предков. Однажды иностранный миллионер хотел купить всю эту серию за «любые деньги», но, к своему удивлению… получил отказ. «Не продаётся» — такую табличку часто можно видеть рядом с работами Гурама на различных выставках. Произведения Доленджашвили необыкновенно поэтичны и музыкальны. Об этом говорят порой даже их названия: «Лунная сюита», «Женщина в пространстве», «Утренние лучи», «Симфония зимы», «На Севере диком»… И сами собой родились во мне после выставки строки: Никуда не надо торопиться,
Ни к чему о будущем гадать Только лунный снег с небес струится, Низводя на сердце благодать… Демьян Утенков
Художник, график
Журнал "Чудеса и приключения"
№ 12, 2005 г.
|
|
|
|
Кто рисует небо – рисует свою душу Цену отброшенному камню хорошо знают китайцы. Старинная легенда повествует о строительстве грандиозного сооружения. Мастера вытесывали квадры из лучших камней, а отбитую мелочь и неподходящие камни отбрасывали как мусор. Пришло время завершить свод, но какой камень ни поставят в вершине, свод все обрушивается. Тогда пригласили очень старого и мудрого зодчего, о котором давно никто не вспоминал. Старик осмотрел сооружение, приблизился к куче каменного мусора и поднял с земли неказистый, лежавший поодаль от других камень. Он-то и стал подходящим замком для свода. А термин «отброшенный камень» с тех пор в китайской этике и военной стратегии метафорически обозначает резерв, чудесные возможности которого превзойдут все ожидания. Гурам Доленджашвили поднял подобный отброшенному камню простой копеечный карандаш, а карандаш, в свою очередь, вдохновил его самого на покорение вершин мастерства. Итогом этого союза стала уникальная серия пейзажей «Лунные ночи Имеретии» (Западная Грузия), мистическая красота которых в ином, художественном измерении соединила растворенный карандаш и душу мастера. Когда в прошлом году на выставке в манеже я впервые увидела изумительные по мастерство и красоте карандашные работы Гурама Доленджашвили, то даже не знаю, что испытывала сильнее: восхищение или удивление. Как искусствоведа меня буквально «заморозил» вопрос, почему художник из субтропической, изобилующей красками Грузии обратился к черно- белому рисунку. Позднее я увидела более ранние его работы, посвященные Северу, и задалась уже другим вопросом: что потянуло молодому художника к холодным северным просторам? Познакомившись с Гурамом Доленджашвили поближе, я попыталась получить ответы на все эти вопросы.
- Чем же все-таки вас, парня из теплой Грузии, так привлек Север?
- В детстве любил Джека Лондона. Быть может, романтика его произведений подготовила меня к мысли, что все настоящее даётся через серьезные испытания. Потому я выходил на байдаре в студеное море вместе с эскимосами – охотниками на моржей и китов, рисковал так же, как и они. Спускался в кратер дымящегося вулкана на Камчатке.
- В ваших поздних пейзажах поражает особое качество пространства. Дворики 80-х годов я бы назвала камерными, где обитают покой и тишина. В них мало небо, акцент на приземленности. Зато пейзажи «Лунных ночей Имеретии» - это взгляд с земли в небо, откуда льётся мистический лунный свет – такой пронзительный, что невольно вспоминаешь Куинджи. Очень духовно насыщенное пространство, как будто с выраженной психической кривизной.
- Говорили же древние: кто рисует небо – рисует свою душу. Пространство я открыл для себя на Севере. Понятие пространства, навыки передачи его глубины преподаются в любой художественной школе, но для многих оно так и остаётся фоновой абстракцией, и лишь некоторым удаётся по настоящему открыть его и художественно осознать. Когда я летел на самолете на Север, то впервые ощутил его грандиозную перспективу; планетарность, округлость Земли; увидел, как свет смыкается с тьмой, день – с полярной ночью. Там передо мной предстали настоящие снега, и мне захотелось делать большие листы, где было бы много неба и снега.
- Редко встречаются художники, которые бы с таким мастерством и в таком сочетании интонаций изображали снег. Но он встречается и в Ваших «Имеретинских» работах. Тёплый и благотворный, доступный и эпически величественный, он скопился на захудалом дворике и выглядит чудо-пришельцем.
- Да, это чудо открылось мне в детстве, хотя в Имеретии снег – редкость. Я люблю смотреть на него, снег очищает и успокаивает.
- А знаете, что я больше всего люблю в пейзажах «Лунных ночей Имеретии»? Тишину. Такой парадокс: видится в картинах грандиозное мистериальное действо, происходящее в Природе, а слышится тишина, как благоговейная внутренняя молитва. В искусстве есть понятие «синестезии», когда явление, воспринимаемое одним органом чувств, находит отклик в другом. Так, например, глядя на натюрморт с букетом сирени, можно ощутить её запах. Этот эффект присутствует и в ваших работах; когда я рассматриваю «Панорама №2» из серии «Имеретинские мотивы», то буквально слышу тихое поскрипывание снега свежей тропинки. Ваши картины, безусловно, музыкальны: в них присутствуют ритм, гармония, лад, иногда – национальный мелодический узор.
- Во время работы я люблю слушать музыку, в основном, классическую. Иногда это находит отражение и в названиях: «Лунная соната», «Симфония зимы». Критики называют серию моих зимних пейзажей «Снежной рапсодией». Моя мечта – написать лист к «Ночной серенаде» Шуберта, где соединяются любовь, тайный шорох ночи и нежная мелодия. Я писал картины в цвете, и довольно продолжительный период. В Академии художеств в Тбилиси я все годы, вплоть до окончания (
- Расскажите о технике своего карандашного рисунка.
- Я работаю простым карандашом или ручкой с простыми тонкими (0,3-
- Такой самоотверженный труд напоминает епитимью.
- Нет, я люблю работать; люблю то, что рисую. Мне вообще важно любить.
- А нельзя обойтись без такой трудоемкой лессировки? Что она даёт в художественном отношении?
- Сама по себе лессировка, если она выполняется для того, чтобы смягчить контуры деталей или скрыть подмалевочную штриховку, - обычная ремесленная работа, хотя и кропотливая, требующая квалификации. Сложность в другом: методом нежнейшей лессировки передать жизнь света, энергии в пространстве, создать такую пластическую непрерывность пространства, которая превращает карандашный рисунок в картину. Линия, черта разделяют, графика несет идею обособленности. А живописная картина связана с идеей непрерывности, так как мы имеем дело с перетекающими друг в друга световыми потоками.
- Вы имеете в виду те потоки, которые мы видим как цвета? Тогда не было ли у Вас соблазна слегка тонировать свои картины?
- Мое понимание красоты связано с тишиной, немногословностью, строгостью и черно-белой гаммой.
- Совсем как дзен. Вы изучали монохромную живопись Японии, Китая?
- Нет, не изучал. То, что случайно видел, не понравилось своей плоскостностью. У меня европейское мышление, предпочитаю осязаемую пластику глубины.
- В «Имеретинских мотивах» и «Имеретинских эскизах» и уж тем более в «Лунных ночах Имеретии» нет чёрных пятен и линии. Это мягкая, живописная пластика серого. Да и у карандаша грифель темно-серый, им невозможно создать бархатно-черный цвет. Как это сочетается с вашим понятием красоты?
- Строго говоря, абсолютно черный цвет, как полное отсутствие света, может существовать в искусстве только в виде тенденции, в реальности он недостижим. Под черно-белым я имею в виду монохромное.
- Обычное серое понимается как результат смешения черного и белого пигментов, отсюда предубеждение, что серое монохромно. В то же время дизайнеры хорошо знают нюансоемкость серого, то есть его способность слегка окрашиваться в тона окружающей обстановки. Так и в ваших картинах: в зависимости от цвета паспарту, освещения можно наблюдать эффект подвижности цветовой гаммы. Живописная культура серых тонов изысканная, она требует более тонкого эмоционального и цветового чувствования. Я предпочитаю называть ваши пейзажи живописью из-за принципа непрерывности и потому, что их посещает цвет.
- Серая гамма очень красива и богата оттенками, но иногда все же возникает опасность монотонности.
- А как вы справляетесь с монотонностью в работе?
- За работой скучать не приходится, наоборот: все время в напряжении, чтобы не потерять нужное соотношение света и тени.
- Гурам, вы часто оглядываетесь назад? Я вижу в Вас художника, способного к развитию. В 70-е годы вы много путешествовали по стране, всматривались в Большой Мир; потом, в 80-е, вернулись к теме Родины, дома и того, что мы так любим в нем, - покой и тишину, а еще, чтобы все было также, как когда мы покинули его, чтобы, когда вернемся, было видно: он нас ждал. Много любви и интимности в этих пейзажах. Но в девяностые вы как будто пустились в странствие вглубь своей души. Быть может, потому так волнуют эти облака в небе под Луной, этот духовно проницаемый снег и Великая Пустота.
- Надеюсь, мне в какой-то мере удалось выразить главное – Любовь. Раиса Нестеренко, Искусствовед-эксперт
Журнал "Табачная лавка"
№ 2-3 (4), 2001
|
|
|
|
|
Мастер Гурам – романтик Имеретии Всем знакомое впечатление детства. Просыпаешься, смотришь в окно и нечего не узнаешь, не понимаешь – всё другое: земля, деревья, дома, машины белым- белы, серебристая в косых лучах солнца невиданный, сказочный мир. Большие глаза, крик-восторг: «Мама, смотри!» Воробышки не могут найти привычные ветки, купаются в белом пухе. Легко, светло и празднично. И всё это только сейчас, ибо через недолгое время сказка растает, уйдет, огорчив, но оставшись в благодарной детской памяти. Когда впервые видишь работы Гурама, посвященные зимней Имеретии, сказка возвращается вновь. Вот застигнутые врасплох кусты, не встряхнувшие ещё осеннюю листву; вот заспанная арба, которой, казалось бы, уже никогда не сдвинуться с места; вот горшки на тыне, нахально нахлобучившие громадные белые папахи; а вот старушка (такая маленькая в сугробах) пробивает лопаткой тропинку-траншею к калитке. Это Имеретия, родина художника, это любимые сюжеты Гурама. И только потом начинаешь задумываться, как это сделано, понимаешь, какой титанический труд души вложен в каждую работу, питаемый и вдохновляемый любовью к своей малой, но такой прекрасной земле. И только потом узнаешь, что Гурам – мастер из Кутаиси (так, кажется, представлялись художники Средневековья) много походил по свету, в его рисунках и офортах пейзажи Якутии, Камчатки, Сибири и даже Космос. И только потом почувствуешь, что за плечами Гурама 30 лет напряженной творческой работы, что за видимой легкостью резца – фантастически кропотливый труд: несколько месяцев над каждой офортной доской. И только потом прочитаешь, что Гурам Доленджашвили – признанный график, заслуженный художник Грузии, лауреат престижных международных выставок; его работы находятся в крупнейших зарубежных и отечественных музеях и галереях. А познакомившись лично с художником, влюбляешься в этого обаятельного, немногословного человека с таким трогательным, присущим грузинам акцентом. Но это всё потом… А сначала – Имеретия, снега, снега и вновь пережитый детский восторг открытия мира. Владимир Беликов Доктор технических наук. Профессор. Академик IAP Коллекционер графики
Журнал «Художественный совет» № 1. Зима – Весна. 1997 год.
|
|
Критика
Рассматривая не торопясь листы офорта и рисунка в ту далекую счастливую встречу с автором - Гурамом Доленджашвили, я испытал невиданное волнение от хлынувшего потока блестящего, неописуемого словами мастерства и бодрого светлого чувства. Необычно было все: большой формат работ, выразительно увиденный сюжет, ясное построение композиции с четкими очертаниями предметов в их осязаемой объемности и фактуре, бесконечная глубина пространства, переходящая с земной поверхности в космос. И на всей поверхности рисованного или гравированного листа веял дух фантазии и реальности, дух радости жизни. Если в офорте я мог как-то уяснить ход и процесс работы, посочувствовать автору в колоссальном вложенном труде гравировки и многих корректур, то в рисунке я увидел то, чего не ожидал и что описать невозможно. Такого качества рисования я никогда не видел. Все непривычно. Художник-мастер, смело отбросив все установившиеся правила и традиции, с предельной четкостью пластического языка выражал свои сокровенные мысли обыкновенным простым карандашом, превращая рисунок в картину. Я соприкоснулся с чудом. Убеждаюсь еще раз, что возможности карандаша безграничны... Я уверен в силе духа и редчайшем таланте художника, которые не позволят хотя бы однажды свернуть с избранного пути. Гурам Доленджашвили видит жизнь своей любимой Грузии широко открытыми глазами реалиста и, находясь в расцвете своего творчества, дарит людям высочайшие образцы искусства офорта и рисунка. Станислав Никиреев, Член корреспондент Академии художеств России,
Заслуженный деятель культуры России
Г. Подольск. 1992 г.
Виртуозное владение техникой карандашного рисунка и офорта выдвинуло кутаисского художника Гурама Долнджашвили в ряды лучших графиков последнего двадцатилетия. Его произведения хранятся в крупнейших музеях, галереях и частных собраниях Грузии, России, а также Европы и Америки. Все, что Гурам изображает на листе бумаги, можно было бы назвать фантастическим реализмом. Туман, лунный свет, облака, снежные сугробы, лесные заросли или самые простые предметы сельского быта превращаются под его рукой в особую поэтическую субстанцию. Но как бы мы ни растворялись в его таинственных пейзажах, не стоит забывать, сто перед нами не земля и небо вообще, а весьма конкретная и любимая художником страна - Имеретия (Западная Грузия). Основное жанровое предпочтение художник отдает пейзажу. Помимо преобладающих количественно зимних видов Гурам довольно часто изображает осенние состояния природы. Иногда это просто сельская идилия - усыпанные сухими листьями поляны, пронизанные солнечным светом; кусты и деревья, уголки сада, крестьянские постройки и т.д. Иногда возникает сюжет и появляются люди, занятые сбором урожая, изготовлением вин и прочими сельскими хлопотами. Причем для самого художника все ето не экзотика, а знакомая с раннего детства жизнь его родных, друзей и соседей. Лишь в один из ранних периодов творчества Гурам попал под обаяние музы дальних странствий и создал обширный цикл графических работ, посвященных крайнему северу. Останки древних ископаемых животных, причудливые очертания скал на океанском побережье, рыбацкие сети, лодки. Морские птицы - все интересовало молодого художника как необычный и богатый материал для многодельных графических изображений. Но возвращаясь в Грузию и конкретно в свою маленькую по сравнению с прочим миром Имеретию, Доленджашвили по-новому открывал для себя таинственную бесконечность казалось бы знакомой природы и поэзию сельского быта. Причем удивительно, что, не смотря на предельно точное и подробное, то есть почти стереоскопическое, как в кинематографе, изображение, художник не теряется в мелочах. Каждый его пейзаж или натюрморт целен и крепок по композиции. В каждом живет щедрая душа древнего народа. Вильям Мейланд, искусствовед.
Москва. 1996 г. |
|
|
Об этом писала немецкая пресса
Когда я увидел только что законченную гравюру Гурама Доленджашвили, которая была еще на мольберте, я невольно вспомнил рисунок Дюрера «Всадник, смерть и черт». Это апоплексическое видение войны: Нью-Йоркская статуя Свободы, Пизанская наклонная башня, Собор Парижской Богоматери, Акрополь – все, что создавало человечество веками, рушится и превращается в пепел и от жителей Земли не остается ничего, кроме необъятной пустыни, усыпанной скелетами и черепами.
Поздно ночью пригласил нас Гурам Доленджашвили в свою мастерскую. Здесь были: знатный рабочий Кутаисского автозавода, Герой Труда Борис Вашакидзе (его завод шефствует над художником), заведующий орготделом Кутаисского Горкома Теймураз Шашиашвили, корреспондент газеты «Известия» Владимир Лапской и я – журналист из Германской Демократической Республики. Как и у всякого грузина, у Гурама лицо сияет радостью, так как он получает возможность угостить гостей. Его мастерская находится в мансарде трехэтажного дома в г. Кутаиси, одном из промышленных центров Грузии. Посреди мастерской стоит большой мольберт. Вокруг на стенах – самые значительные работы художника. На полу, в углу кости и черепа китов, которые он привез из путешествия по советскому побережью Тихого океана и по Чукотке. Его рабочее место со следующей медной пластиной, на которой уже сделан первый набросок, похоже на письменный стол с наклонной поверхностью. Эту мансарду выстроил автозавод, а вместе с этим взял на себя обязательство построить новую мастерскую. В будущем у Гурама будет возможность самому делать офорты на станке. Строительство пока не закончено, именно поэтому и сердится Борис Вашакидзе.
Он член Бюро Кутаиссого городского комитета, депутат Верховного Совета Грузинской ССР, член Центрального Комитета Грузии и, несмотря на многочисленные общественные поручения, у него всегда выполнено плановое обязательство. Мне переводят слова и я узнаю, что Борис крайне недоволен процессом строительства мастерской, он считает, что Гурам должен был сообщить ему и он позаботился бы, чтобы ускорить дело. Но Гурам скромен и не хочет обращать на себя внимание, вот и слушает теперь упреки.
Рассматриваю произведения, которые представляют лишь малую часть творчества мастера. Художник объясняет мне, что источником вдохновения , для него, в первую очередь, является труд и жизнь его народа, богатство и красота родной природы. Цикл «Рыбаки Белого моря» был экспонирован во Францию, Японию, США, в Великобританию, Австрию, Югославию. За последние шесть лет он участвовал более, чем в двадцати выставках, организованных в зарубежных странах. Советская пресса миллионным тиражом опубликовала рисунки Гурама, «Неделя», воскресный выпуск «Известий», несколько раз уступала ему свой титульный лист.
Новые работы художника свидетельствуют о любви к народу и Родине. «Как художник, не могу стоять в стороне, когда дело касается защиты мира. В этой борьбе у меня свое оружие», - говорит художник, который родился в Кутаиси в 1943 году и не испытывал ужасов войны, но прекрасно понимает, какую жертву принес его народ для освобождения от фашистских завоевателей. А его оружие – это стальная игла, медная пластина, увеличительное стекло.
Так он творит и борется; так, например, фон его гравюры «Москва – столица мира» – представляет детально разработанный силуэт советской столицы. Гурам показывает мне здания редакций «Правды», «Известий», «ТАСС», откуда по всему миру распространяются советские мирные инициативы. Перед городом – живая стена людей разных национальностей, над которой, на транспаранте на многих языках мира начертано – «Мир» – объединяющее всех людей требование. Затем, когда Гурам Доленджашвили показал нам диапозитивы, отображающие его путешествие по советскому побережью Тихого океана и по Чукотке, где эскимосы так разделывают выловленных китов, что от них остаются лишь огромные скелеты, мне стало ясно, откуда появился в картинах Гурама этот мотив. Несомненно, испытанное во время путешествия оказало на него большое влияние, и теперь он пытается творчески воплотить свои впечатления. Наша встреча, как и всякая встреча друзей в Грузии, закачивается тостами, характерными для этой страны. Вот рассвет наступает, обещаем друг другу, что не пощадим сил и энергии в борьбе за укрепление мира.
Хартмут Колмец. Перевод из «Берлинер Цайтунг». 8./9. Мая – 1982. №107
|
|
 |
Сделано в компании Big Apple international group |
для Вас раскрутка сайтов |